А на даче просыпаешься, когда успишься вдоволь, 10-12 часов, проснешься, вдохнешь чердачного воздуха, а тут и бабушка на завтрак зовет и дедушка накурил, пока пилил какой-то латунный брусок. Деда с чердака выгонишь, насмотришься на советские репродукции, нежась на мягком матрасе, вдыхая свежий воздух из распахнутого окна. Потом уже понимать начинаешь что охота кушать, а надо еще с чердака спуститься, проскакать по лестнице в саду до отдельно стоящей кухни. И лежишь еще минут тридцать. Отдыхаешь, дремлешь, ленишься. Лето же. Не куда торопиться, но бабушка зовет громко, и просыпаюсь не я, а моя совесть. Совесть пинает, солнце светит сквозь приоткрытую дверь на террасу. И я бегу, бегу на завтрак. Не обижу я бабушку, это деду нечего напускать дым тут, сквозь солнечные лучи. Натягиваю сарафан, ноги уже уже сами меня несут на кухню. А там солнечная яичница от наших несушек, яркая, соленая и вкусная. Ворчу на бабушку, «-А чего ты меня так рано будила?! Яйца завсегда за минуту можно нажарить!!!». И не думается что бабуля за ночь соскучилась и ждет только, когда же Наташенька проснется, захохочет на лягушку звонким смехом, накормит кукол подорожником и убежит загорать на белый кварцевый песок карьера, того самого, где нашли мамонта и объявили что воды целебные, реликтовые. И нечего переживать, у нее с собой, и вареные яички, и рыбные котлетки, всё бережно завернуто в газеты, перекусит, зарозовеет на солнышке и вернется с друзьями, старыми и новыми на обед, домой. Может еще и к другой бабушке зайдет, по дороге, из вежливости съест сразу два обеда. А потом вечер. После обеда Наталья еще поспит, поест ягодок с кустов, пойдет на мелкое лесное озеро. Купаться она там точно не будет. Нет, конечно не буду, песок тут желтоват, да и водоросли. Другое дело дикая малина, чуть подальше в лесу и смуглый, кучерявый Вовка. Вовка - не просто друг, он умный и у его бабушки лучший огород в нашем садоводстве. Как сядет солнце пойдем с его фонариком искать остатки немцев на кладбище. Сегодня удача, череп, несколько зубов, забавная чашечка. Пора на ужин, домой пойду одна. Дедушка и бабушка устали, на ужин тушеные овощи и ветчина со смальцем, деда попросит стопочку, бабушка будет ворчать, но выдаст граненый полтишок. Ян Николаевич зайдет в баню, отыщет спрятанную банку черной смерти, бережно завернутую в газетку и заткнутую пробкой от термоса, с довольным видом нальет, а потом, хитро, снова спрячет. Будто никто не знает, что под третьей половицей, чуть правее, ямка для его секретика. Засияет деда Ян, как самовар, зарозовятся его впалые, худые щеки. После ужина поболтаем с дедом на завалинке, он закурит трубку с самосадом, а я на Вовку пожалуюсь, бабушка Нина намоет в тазу фаянсовые тарелки, да алюминиевые вилки. Тяжело кряхтя поднимется по садовой лестницы, поворчит на нас с дедом, нечего нам сидеть, и вообще, у ребенка режим должен быть! Дед хитрейше улыбнется и выдаст - «Режим ещё заработать надо, но нашей внучке это не нужно. Не будет у неё режима, пусть счастливо живет». Нету больше деда Яна, да и бабушка еле-еле ноги по грядам шевелит, не с кем больше болтать на завалинке, берегу только бабушку и её покой, приеду тайно, огород перекопаю. Пусть бабушке легче будет обо мне заботиться.